Восемь лет назад в Москве открылась «Ночлежка» — организация, помогающая бездомным. До этого на протяжении 30 лет петербургская «Ночлежка» создавала систему помощи в Северной столице. С появлением московской структуры стало больше и помощи, и информации. О том, что еще изменилось за эти годы, директор «Ночлежки» в Москве Дарья Байбакова рассказала спецкору «Ъ» Ольге Алленовой.

«Женская бездомность невидима»

— Вы проработали в «Ночлежке» восемь лет, а недавно сообщили, что уходите, чтобы делать новый проект для бездомных женщин. Почему? Нельзя это делать внутри «Ночлежки»?

— Я мечтаю о такой системе помощи бездомным, в которую входит много разных организаций — сеть связанных между собой НКО. Система не должна быть замкнута внутри одной структуры. Но мы не наблюдаем появления большого количества новых организаций в нашей сфере. Заниматься помощью бездомным до сих пор сложно, непопулярно, тяжело финансово.

Но я верю в эту свою идею — если уже есть хорошая устойчивая организация, то здорово попробовать запустить что-то рядом с ней, развиваться самой и работать над новым видом помощи. Делать это внутри «Ночлежки», мне кажется, не очень правильно: монополия на помощь тяжела и неустойчива.

Почему я иду работать с женской бездомностью? Этой темой я занималась несколько лет в «Ночлежке» — руководила исследованиями. Я много о ней знаю. Внутри системы помощи для бездомных сейчас существует некий вакуум для женщин. В последние четыре месяца я пыталась собрать концепцию, которая закрыла бы этот вакуум, и поняла, что надо начинать с какой-то одной темы.

Женская бездомность невидима, специализированных проектов почти нет, а количество женщин, которым нужна помощь, огромно.

Стигма настолько сильна, что женщине признать себя бездомной крайне тяжело психологически. Это не только про жизненные трудности, но и про несостоятельность, несоответствие ожиданиям общества: женщина — мать, хозяйка, хранительница очага, она не должна быть бездомной.

Женщины приходят в помогающую организацию лишь в момент абсолютного кризиса. До этого они используют очень тяжелые стратегии, но не идут за помощью. Что это за стратегии? Это неоплачиваемая работа, дополнительные смены, пропуск оплаты счетов. И стратегия, которую мне тяжелее всего осознать, — survival sex (секс ради выживания.— «Ъ»). Это ситуации, когда женщина не выходит из небезопасных отношений или, наоборот, соглашается на них, потому что ей некуда идти.

Или когда общество говорит: «Рожай, муж обеспечит», — а потом что-то случается, и у женщины нет профессии, нет дохода, но есть дети, которых муж угрожает отнять.

Как показало исследование, проведенное нами совместно с «Артелью» (группа прикладных антропологов «Артель».— «Ъ»), женщина, попавшая в сложную ситуацию, сначала использует близкий круг. И только когда ничего не сработало, обращается за помощью в сторонние организации. Почему женщинам так тяжело решиться на просьбу о поддержке? Один из барьеров — они считают, что никакая помощь не является бесплатной: они платят своей уязвимостью, необходимостью рассказать свою историю. Для многих это просто невыносимо.

— То есть сегодня система помощи работает только для тех женщин, которые ей видны?

— Да, именно. Мы развиваем систему помощи для тех, кого видим. А для тех, кого не видим, — не работаем. А мне хочется, чтобы у каждой женщины была возможность не использовать эти тяжелые стратегии для выживания.

Как показало наше с «Артелью» исследование, кризисные ситуации чаще всего возникают, когда меняется роль женщины: она приезжает учиться, выходит замуж, рожает, разводится, берется ухаживать за близкими. Если у нас получится дать женщине финансовую независимость, доступное безопасное жилье и психологическую устойчивость — мы убережем огромное количество женщин от уличной бездомности.

— Отдельная большая проблема — бездомность женщин с детьми. Часто женщинам приходится отдавать детей в приют, чтобы выжить самим. Но если детей забрали, то держаться ей уже не за что, и это дорога в один конец.

— Некоторые эксперты говорят, что сейчас вся система государственной помощи женщинам с детьми — надзорная. Ее функция: прийти и проверить, справляется ли женщина. Если нет — забрать ребенка, а не помочь ей справиться.

Для женщин с маленьким ребенком еще есть какие-то кризисные центры в больших российских городах. А если дети старше, особенно разнополые, — заселить их в такой центр вместе с матерью невозможно. В нашем приюте в «Ночлежке» — комната на восемь женщин. Пустить туда женщину с мальчиком-подростком нельзя. Такая женщина в ситуации бездомности будет максимально стараться не привлекать внимания, потому что система просто заберет у нее ребенка. Это одна из лакун, которые сейчас существуют в социальной сфере.

«Для бездомных возможность переночевать в тепле — это вопрос выживания»

Проект «Ночлежки» «Дом на полдороге» для женщин с зависимостью — тоже про это. У женщины есть зависимость, она готова с ней работать, но у нее дети. Что делать? В приют с детьми нельзя. Детей могут отобрать, но кому от этого лучше? А если помочь женщине справиться с зависимостью и позволить ей сохранить отношения с детьми? В «Доме на полдороге» наши клиентки ездят встречаться с детьми, и это часть их пути к выздоровлению.

«Дом — это безусловное право»

— Вы открыли «Ночлежку» в Москве восемь лет назад, что изменилось с тех пор?

— И много, и, к сожалению, мало. Мы сейчас лучше понимаем потребности людей, которые к нам приходят. Мы узнали гораздо больше о бездомности: про разные категории людей, про то, какие методы работают. Появилось больше узкоспециализированных проектов — например, реабилитационный приют для женщин с зависимостью, приют для пожилых в «Ночлежке» в Петербурге, проект трудоустройства. И это очень важно, потому что универсальная помощь для всех никогда не работает хорошо.

Но привело ли все это к радикальному снижению масштаба бездомности? Нет. Процессы, которые влияют на рост масштаба бездомности, гораздо сильнее, чем наши попытки помочь. Тем не менее то, как выглядит система помощи сейчас, и то, как много мы знаем сегодня о проблеме, — сильно отличается от того, как было восемь лет назад. Но пока получается, что, чем больше мы знаем, тем больше работы нам предстоит.

— Что именно нового вы узнали о бездомности?

— Мы узнали более точное количество бездомных. Узнали больше про причины смертности: сколько вообще бездомных уходит и почему это происходит. Данные о том, что бездомные умирают на 19 лет раньше небездомных, прозвучали на встрече Совета по правам человека с президентом — впервые. В Москве умирает примерно 5 тыс. бездомных в год, по стране — 50 тыс. Правда, сейчас данные по смертности закрыты, мы сегодня опираемся на статистику за 2023 год.

Еще мы узнали, что женская бездомность отличается от мужской, — раньше мы судили о потребностях бездомных в целом по мужскому опыту, потому что мужчин в проектах помощи гораздо больше.

Но когда мы стали изучать отдельно женский опыт, то увидели, что и причины женской бездомности несколько другие, и потребности у бездомных женщин отличаются от потребностей мужчин.

Мы также узнали больше о методах, на которых построена самая прогрессивная система помощи в других странах, — например, Housing First (концепция социальной помощи «Жилье прежде всего», практикуемая в некоторых странах Европы и в США.— «Ъ»). Главная ее идея: дом — это безусловное право, которое человек не должен заслуживать.

Ольга Алленова о том, виноваты ли бездомные в своей судьбе

Вообще, есть две школы социальной мысли в отношении бездомных. У нас используется так называемая лестничная система: в ней человек, чтобы получить жилье, должен пройти ступень за ступенью: сначала тарелка супа, потом постирать вещи и помыться, потом восстановить документы, потом найти работу. С каждым разом, на каждой ступени человеку нужно прикладывать все больше усилий. И если он это делает, то рано или поздно получит место в приюте, начнет трудиться, а потом по плану сопровождения снимет жилье или устроится на работу с проживанием. Но для человека в ситуации бездомности даже прийти вовремя к соцработнику — это задача со звездочкой, потому что требует от него колоссальных усилий.

Так что по этой лестнице за помощью могут подняться немногие. А у людей с большим стажем на улице, у пожилых, с инвалидностью — просто нет сил на такой подъем.

Вторая школа — Housing First. Она распространена в Америке и в Европе — например, в Финляндии вся система социальной защиты построена на ней. Людей сначала заселяют в жилье — не в приют, а туда, где они могут оставаться безусловно до конца жизни. И уже на этой базе выстраивается помощь: соцработники помогают человеку вспомнить, как жить самостоятельно, помогают ему найти работу. В таких проектах очень высокий процент реабилитации бездомных, то есть люди обживаются, социализируются. Это спасает жизни и уменьшает число людей на улице.

В России этого пока нет, но мы знаем, к чему стремиться.

— Вы считаете дом безусловным правом человека?

— Абсолютно.

«Не ограждать премиальную застройку забором, а помогать людям выбраться с улицы»

— «Ночлежке» удается собирать довольно большие бюджеты. Можете рассказать про финансовую модель?

— По меркам многих российских фондов «Ночлежка» не очень большая организация — бюджет у нас порядка 200 млн руб. Есть фонды, которые собирают миллиарды.

— Но это не фонды помощи бездомным.

— Среди независимых фандрайзинговых организаций в этой сфере мы, наверное, крупнейшие. Когда я начинала работать в «Ночлежке», у нее уже была устойчивая модель. Помощь бездомным требует дорогой инфраструктуры: помещения для приема, мытья, стирки вещей, встреч с психологами, плюс сотрудники, оборудование. Нужна уверенность в завтрашнем дне, ведь нельзя сегодня дать человеку надежду, а завтра закрыться. Нужна возможность прогнозировать.

С пожертвованиями сейчас стало сложнее, но это общая история для всего сектора НКО. У нас частные пожертвования в последние годы составляют больше половины. Сейчас порядка 7 тыс. человек подписаны на регулярные пожертвования, около 1,5 тыс. человек в месяц жертвуют однократно. Помогают компании, малый и средний бизнес, благотворительные фонды. К тому же у нас была подушка безопасности, которая позволила выстоять в сложный период 2022 года. Единственное изменение — стало меньше государственного финансирования, но мы просто сами стали меньше обращаться за грантами.

— Как «Ночлежка» сумела привлечь бизнес в свои проекты, ведь помощь бездомным долгое время была стигматизированной?

— Многие бренды не хотели ассоциироваться с помощью бездомным. Но, как только появились наши первые коллаборации, стало понятно: сочетание бренда и неожиданной акции в поддержку бездомным привлекает внимание и звучит громче, чем привычные форматы.

Бездомные работали в «Хилтоне». ЦУМ готовит еду для «Ночного автобуса». И дорогой ресторан в гольф-клубе «Сколково» готовит еду для «Ночного автобуса». Премиальный застройщик STONE — генеральный партнер «Ночлежки».

Почему ЦУМ готовит? Потому что любой человек достоин вкусной еды. Почему STONE помогает? Их философия — развивать районы и нести ответственность за них, а бездомные — такие же жители города. STONE и так развивает инфраструктуру — просто теперь еще и для бездомных. Многим компаниям важно показывать пример: можно не ограждать премиальную застройку забором, а помогать людям выбраться с улицы, чтобы в районе было меньше бездомных.

— В некоммерческом секторе есть фонды, которые считают, что «Ночлежка» действует неправильно: бездомные должны работать, а вы даете помощь бесплатно и развиваете потребительское отношение.

— Есть идея, восходящая к советскому периоду, когда людей сажали в тюрьму за тунеядство. Но мы пришли к тому, что труд — это право, а не обязанность. Когда человеку нужна помощь, государство и общество ее дают, не требуя ничего взамен. Если мы помогаем в обмен на труд — это уже не помощь, а товарно-денежные отношения.

У разных организаций могут быть разные цели. Если цель — помочь человеку выбраться с улицы, то важно понять, что его действительно поддержит. Модель «труд в обмен на помощь» часто означает, что человек работает бесплатно. Перестал трудиться — перестали помогать. Он оказывается в той же точке, откуда начал. Это не снижает масштаб бездомности.

У «Ночлежки» есть программа трудоустройства, но помощь в ней бесплатна. Надо разделять использование людей и помощь людям.

— Еще вас критикуют порой за то, что «Ночлежка» тратит на пиар больше, чем на реальную помощь.

Когда мы открывались в Москве, я много слышала: «Тут работают иначе! То, что вы делаете, неправильно: вы тратитесь на пиар и ничего не предпринимаете».

У разных организаций разные задачи. У «Ночлежки» такая, которой нет у многих наших коллег: привлекать внимание к проблеме бездомности и менять общественное мнение. Это не пиар организации, это пиар проблемы. Наши кампании социальной рекламы, кинопоказы, концерты, «Тотальный диктант» в «Ночлежке» — все это для того, чтобы люди пришли и увидели, что место помощи бездомным может быть чистым, стильным, ярким, — и поменяли отношение.

В 2025 году на работу отдела привлечения ресурсов московской «Ночлежки» было потрачено 10,4% от всех расходов организации. Социальные расходы составили 81%. Соотношение потраченных на работу отдела привлечения ресурсов денег — 7,6 руб. привлеченных на каждый потраченный.

Я понимаю коллег, которые существуют, максимально не привлекая внимания, — для них это гарантия безопасности. Но такая логика порочна: проекты помощи бездомным остаются маргинальными центрами, которые приходится прятать. Чем больше мы так работаем, тем больше аргументов вывести всю эту систему помощи за 101-й километр. А нам важно, чтобы город гордился проектами помощи, чтобы каждый район хотел иметь такой центр помощи бездомным у себя. Для этого надо делать все громко: не скрываться, рассказывать и показывать.